«Адам Смит»

Главы из Книги «Игра на деньги»


«ТАЙМИНГ» И СМЕНА НАПРАВЛЕНИЯ: ИГРА В КАКАО


Чем дальше мы движемся, тем более убедительной становится мудрость Мастера в описании биржи как игры в «музыкальные стулья». Вы можете проделать самый гениальный и вдохновенный анализ, но он будет лежать без дела до тех пор, пока в него не поверит кто-то еще, потому что цель игры состоит не в том, чтобы стать хозяином каких-то акций, которые вы выбрали, как выбирают преданную собаку, а в том, чтобы добраться до вожделенного клочка бумаги раньше, чем это сделает толпа.. Ценность не просто должна быть неотъемлемой частью акции. Эту ценность должны ценить и другие.

Отсюда следует, что необходимо иметь чувство «тайминга», то есть способность верно выбрать момент времени. И эта способность у вас либо вырабатывается, либо нет. Вы можете вызубрить наизусть руководство о том, как научиться плавать, но вы не освоите и десятой части того, что освоили бы, оказавшись в воде.

Лучшее руководство, посвященное проблеме тайминга, было написано неизвестным автором II века, подписывавшимся псевдонимом «Когелет» или «Проповедник». От Когелета нам в наследство досталось не так уж много, но то, что есть, говорит о нашей проблеме буквально все. (Если при чтении вам покажется, что вы чувствуете во всем некий едва слышный рок-ритм, то это потому, что Пит Сигер написал по одному из фрагментов Когелета песню «Turn, turn, turn», а группа «Birds» сделала эту песню хитом). В позднейших вариантах Ветхого Завета Когелет фигурирует под именем Экклезиаста, так что самое лучшее руководство по таймингу на вашей книжной полке стоит уже давно.

Всему свое время и время всякой вещи под небом;

Время рождаться и время умирать;

Время насаждать и время вырывать посаженное;

Время разрушать и время строить;

Время сетовать и время плясать;

Время разбрасывать камни, и время собирать камни;

Время сберегать, и время бросать;

Время раздирать, и время сшивать;

Время молчать и время говорить;

 

И так далее.

Здесь нечего добавить. Есть рыночные периоды, когда акции колеблются в узком коридоре; есть такие, которые представляют собой баховский контрапункт к процентной ставке; есть рынки, готовые к любовному роману, словно девочка-продавщица за стойкой магазина «Вулворт»; есть времена, помешанные на будущем технологии; есть, наконец, такие, которые не верят вообще ни во что.

Если вы занимаетесь правильным делом в неправильный момент времени, вы, может, и окажетесь правы, но ждать вам придется долго. Но, во всяком случае, это лучше, чем приходить на танцы с большим опозданием. Кому захочется стоять посреди танцевального зала, когда музыка уже умолкла?

Если же то, что выделаете, все-таки не работает, то игра может и не закончиться вничью, несмотря на то, что брокеры продолжают слать вам рекомендации, ученые мужи утверждают, что дела идут лучше, чем когда бы то ни было, а люди, работающие с клиентурой, сладкоречивы и убедительны.

Конечно, легко сказать: «Если игры нет, то играть не надо», но Тяга К Игре для тех, кто играть привык, — очень сильная штука. Как-то, когда на бирже дела застопорились, я попробовал поиграть в другую игру. Об этой игре я могу лишь сказать, что она позволила мне в нужный момент держаться подальше от Главной Игры. Эта история, цель которой предостеречь читателя, уводит нас несколько в сторону, но поскольку она содержит в себе интриги международной политики, похоть, жадность, разбой, власть, доблесть, расизм, колдовство и массовую психологию, я включил ее в книгу.

В то время индекс Доу-Джонса двигался к 1000, а на Уолл-Стрит все ребята с такой энергией названивали своим клиентам, рекомендуя покупать, покупать и покупать, что их указательные пальцы были сбиты в кровь телефонными наборными дисками. Я сидел в обшарпанном офисе Великого Уинфильда – того самого, на которого работали Пацаны. Мы оба смотрели на ползущую ленту тикера, лениво, словно два шерифа из Алабамы, вяло шлепающие веслами в жаркий весенний день в поисках снулого сома.

— Неправильно все идет, — сказал Великий Уинфильд, положив одну ногу, обутую в ковбойский сапог, поверх другой своей ковбойской ноги.

Много лет назад, когда я еще был искренним и открытым молодым человеком, я видел Великого Уинфильда в костюмах от Пола Стюарта и Триплера – тогда он старался быть на Уолл-Стрит своим парнем. Потом он заработал приличные деньги, купил себе ранчо и подумал, что если Истеблишмент его не любит (а так оно и было), то с какой стати он должен любить Истэблишмент? Он плюнул на приличную одежду и стал являться в свой офис в вельветовых штанах и ковбойских сапогах – ни дать ни взять типичный ранчер. Кофе булькает в ржавом железном чайнике и все такое прочее – в общем, как я уже говорил, классический ковбой с рекламы «Мальборо».

Великого Уинфильда реальные факты заботят мало. Факты только вносят сумятицу. Он просто наблюдает за лентой тикера, и, если видит, что что-то движется, то на какое-то время впрыгивает в игру, а когда это что-то останавливается, он спрыгивает назад, как будто с автобуса. Худо-бедно, а свой миллион долларов в год он на этом делает.

Мастера чтения ленты тикера, как и Великий Уинфильд, выработали в себе чутье насчет того, как эти биржевые символы будут «себя вести»: собирается ли «Полароид» подпрыгнуть, хочет ли «КЛМ» прилечь и немного вздремнуть. Лента рассказывает историю, говорят они, поэтому они жадно вдыхают атмосферу вокруг, а потом идут в направлении, подсказанном этим обостренным профессиональным чутьем.

— Нет, господа, рыбка не клюет. Пора по домам, — сказал Великий Уинфильд. Теперь, в ретроспективе, это замечание представляется удивительно точным. В тот момент цены были на рекордном уровне, а значит, множество людей покупало и покупало, и вдруг Великий Уинфильд собирает манатки, потому что лента тикера сказала ему, что игра ни к черту не годится.

— Нам надо вообще на годик исчезнуть, а потом вернуться свеженькими, в тот самый момент, когда все уже будут обессилены скачкой вниз. Вернуться и поприсутствовать при оживлении рынка, — сказал Великий Уинфильд. – Но в течение года делать здесь нечего, поэтому я подыскал для нас кое-что, что за шесть месяцев удесятерит наши деньги.

Я был весь внимание. Тысяча долларов в январе, которая становится десятью тысячами к июлю, привлечет мое внимание в любых обстоятельствах.

— Какао, — сказал Великий Уинфильд. – Какао больше нет. И мир вот-вот это осознает.

О какао я не знал практически ничего, кроме того, что оно продается в красных банках в магазинах «Гристед». Насколько я мог судить, этих красных банок на полках было навалом.

Но Великий Уинфильд уже разогревался вовсю, а голос его приобретал гипнотическую убедительность. Это происходит всегда, когда он делает какое-то открытие, — здесь есть что-то и от самогипноза. В таком состоянии он демонстрирует безграничный энтузиазм по отношению к новой идее.

— Сынок, — сказал Великий Уинфильд, — когда в мире кончается что-то, что этому миру надобно, то цена такого товара идет вверх. Биржа какао не регулируется. Подъем цены на три цента удваивает твои деньги. Все еще ох как закрутится. И нам на этом празднике надо быть.

Существующие цены на какао зависят от того, сколько какао на рынке. Сбор основного урожая происходит с ноября по март. Поэтому каждый год в феврале-марте, когда текущий урожай уже сыпан в мешки, затевается спекуляция на урожай будущего года. И здесь начинается политическая международная интрига нашей истории.

— Мои источники в Гане сообщают, что дела начинают идти из рук вон, — сказал Великий Уинфильд таким тоном, каким М. отправлял агента 007 на новое задание. «Мои источники в Гане». Обычно такой источник – казначей исследуемой компании, но при таком раскладе мой собеседник вдруг предстал международной фигурой с очень длинными руками.

— Спаситель Нации, господин Кваме Нкрума, построил себе несколько дворцов, а заодно социалистическое государство. Теперь социалистическое государство печатает бланки. Бюрократы, как предполагается, должны выезжать на места, пересчитывать урожай какао и заполнять эти бланки, чтобы ганский совет по торговле знал, что ему делать. Но при Спасителе Нации бюрократы никуда не поедут и никакого какао считать не будут, потому что если они дадут не те цифры, пятилетний план пойдет наперекосяк, и их всех расстреляют. Поэтому они предпочитают выяснить, какие нужны цифры, а уже потом заполняют положенные бланки. Соответственно никто не знает, сколько там этого какао. А мои источники сообщают, что никакого какао в стране нет вообще.

Устоять было невозможно: международная интрига, возможность поиздеваться над социализмом и шанс заработать на приливной волне истории.

— Расскажи, в чем тут игра, — сказал я.

— Ты покупаешь контракт на Нью-Йоркской бирже какао,  — сказал Великий Уинфильд. — Продавец обещает доставить тебе в, скажем, сентябре тридцать тысяч фунтов какао по нынешней цене, двадцать три цента. Маржа десять процентов, биржа не регулируется. Один контракт — одна тысяча долларов. Какао растет в цене на три цента — ты удваиваешь свои деньги. Какао идет вверх на шесть центов — твои деньги утраиваются.

— Какао идет вниз на три цента, и я теряю все мои деньги, — сказал я.

— Каким образом какао может пойти вниз? — сказал Великий Уинфильд. — Какао дойдет до сорока центов. Минимум. Шестикратная прибыль на вложенные деньги. Если повезет, какао доберется и до пятидесяти центов, с прибылью в девять раз больше вложения. В 1954 году какао взлетало до семидесяти центов.

Какао в Нью-Йорке может купить каждый. Точно так же вы покупаете лен, кожу, серебро, пшеницу, да и любой товар или продукт. Достаточно принести брокеру деньги. Эти контракты на будущую поставку позволяют производителям и покупателям застраховать свои операции от потерь, являясь хорошей смазкой всего механизма коммерции.

Быстро подсчитав исходные цифры, я увидел, что повторе­ние ситуации 1954 года дало бы $15000 на каждый контракт в $1000. Я ушел и тут же позвонил брокеру, который, насколько мне было известно, о Великом Уинфильде никогда в жизни не слышал, позвонил просто, чтобы иметь еще один канал в своем распоряжении. И вскоре всего за $5000 кто-то обязался поста­вить мне 150000 фунтов какао в сентябре.

Сознание того, что ты заделался международным спекулянтом на какао, в голову ударяет сильно. Внезапно я начал встречаться с людьми, которых прежде и знать не знал — с собрать­ями по Международному Какао-Заговору. Я познакомился с консультантом в твидовом пиджаке, чей бизнес завел его в Западную Африку. Мы выставили друг другу по стопке.

— Я действительно считаю, — сказал этот консультант, — что наши темнокожие братья вписали липовые цифры. Никакого какао у них нет.

Две недели спустя, когда Спаситель Нации господин Кваме Нкрума развлекался в Пекине, оппозиция спокойно отобрала у него страну и дворцы — все за исключением $25 миллионов, которые Спаситель упрятал за границей. Вечерние газеты выш­ли с огромными заголовками: «РЕВОЛЮЦИЯ В ГАНЕ». Мой теле­фон зазвонил. Это был ассистент Великого Уинфильда.

Великий Уинфильд,  сказал он, — хотел, чтобы вы вошли в игру с какао, потому что вы Коммуникабельный Человек и знаете нужных людей. Вам надо позвонить кому-нибудь в За­падную Африку, чтобы выяснить, кто пришел к власти в Гане, и что это может означать в плане какао.

Великий Уинфильд закупился какао на $3 миллиона, а загип­нотизировав меня на мои пять контрактов, он заполучил себе разведывательную службу. Но сейчас я и сам жаждал выяснить то же самое — и в полночь я уже звонил корреспонденту CBS, с которым был шапочно знаком. Его голос из Аккры в далекой Гане пропадал, хрипел и булькал. Ситуация неясная, сказал он. Я поинтересовался, принадлежат ли новые хозяева страны к пле­мени, производящему какао. Корреспондент CBS сказал, что этого он не знает, но думает, что кое-кто в новом кабинете из глубинки, а какао производят именно там.

Теперь мне принялись названивать совершенно незнако­мые люди, говорившие: «Вы меня не знаете, но все-таки: что слышно из Ганы? Новое правительство за какао или нет?»

Какао поднялось до двадцати пяти центов. Теперь я смог ку­пить еще два контракта, не вкладывая дополнительных средств.

На званом обеде для представителей шоколадной промыш­ленности представитель фирмы «Херши» произнес речь, в ко­торой сказал, что какао хватит на всех с избытком. На следую­щий день ввиду грядущего изобилия цены на какао рухнули (его рынок, как мы уже знаем, не регулируется), и настолько быстро, что торги пришлось приостановить. В самой нижней точке представитель «Херши» активно скупал у всех паникеров. Это меня озадачило. Зачем ему скупать сейчас, если позже этого какао будет навалом?

В этот момент я внезапно осознал, что на арене этого цирка находятся три льва: «Херши», «Нестле» и «М&М» — а мы все не более чем мыши, которые пытаются этих львов загнать в сетку. «Херши» достаточно прислониться к рынку, и от мышей оста­нется один мышиный паштет. «Херши», «Нестле» и «М&М» так или иначе должны где-то закупать какао, а между делом они вкладывали миллионы долларов, покупая и продавая контракты на какао и страхуясь от потерь.

Теперь для мышей вырисовывалась такая цель игры: держать какао как можно дальше от львов, чтобы львам пришлось выложить денежки, когда придет время выпускать шоколадные плитки. Но если львы отлавливают мышь, они просто обдирают с нее шкурку, забирают контракты на какао, а потом уже платят за него нормальную текущую цену. Мышиные контракты к тому времени уже лежат на дне львиных карманов.

После речи господина из «Херши» среди мышей началась паника, какао рухнуло до двадцати двух центов, а я гасил изжогу таблетками и отвечал на звонки по поводу моей маржи, которую надо было покрывать. К счастью, какао сразу же снова скакнуло до двадцати четырех центов, и я был спасен.

Великий Уинфильд позвонил мне, чтобы успокоить.

— «Херши» и «М&М» пытаются скупить по дешевке контракты на какао, вот они и гонят панику, — сказал он. — Ну а мы панико­вать не будем. Они знают, что никакого какао нет, потому-то и запускают все эти штучки. Крестьяне даже деревья не опрыскива­ли. Бросают свои плантации. Так что этот урожай уже выглядит плохо. А если и урожай следующего года будет неудачным, то какао поползет к сорока центам, пятидесяти центам, шестидеся­ти центам. Все эти шоколадные фирмы будут слезно вымаливать
какао, потому что окажутся прижатыми к стене.

Какао дошло до двадцати пяти центов, и мне уже стали по­званивать брокеры, намекая, что какао скоро резко поднимется в цене. Это меня должно было бы насторожить, но, увы и ах. Когда снова зазвонил телефон, на другом конце провода был ассистент Великого Уинфильда.

— С прискорбием сообщаю вам, что в Нигерии, стране, про­изводящей какао, отмечена мощная вспышка насилия, — сказал он, и тут трубку взял сам Великий Уинфильд.

— Гражданская война! — произнес он. — Гражданская война! Племя Хауза под корень истребляет племя Ибо! Трагедия! Я не представляю, как им удастся собрать урожай, а ты?

Я тоже не представлял. Конечно, самое поверхностное изу­чение предмета позволило бы установить, что стычки между Ибо и Хауза происходили на востоке и севере страны, а какао выращивается на западе, заселенном людьми Йоруба — но куда там, ведь мы внезапно стали частью всех газетных заголовков! Информация из Нигерии пошла гуще и чаще.

— С прискорбием сообщаю вам, — говорил ассистент Вели­кого Уинфильда, — что генерал Иронзи, глава Нигерии, убит. Гражданская война. Какао нет.

Какао поднялось до двадцати семи центов.

— С прискорбием сообщаю вам, — говорил ассистент Вели­кого Уинфильда,  что сегодня утром была взорвана главная железнодорожная ветка на побережье. И что бы ни говорили в Лондоне, Великий Уинфильд к этому никакого отношения не имеет. Мы ненавидим насилие. Мы любим правду. А правда зак­лючается в том, что какао нигде нет, и «Херши» еще будет умо­лять продать им товар по шестьдесят центов.

— По семьдесят центов! — закричал Великий Уинфильд из параллельного телефона. — Совсем неплохо заработать пару миллиончиков, когда рынок разваливается на глазах, а?

Вскоре из совсем других источников я узнал, что Великий Уинфильд выспрашивал своих приятелей из фармакологичес­кой промышленности на предмет того, можно ли сделать дере­вьям какую-нибудь инъекцию, чтобы они заболели Черной Шелухой, страшной для какао болезнью.

Минуточку, — сказал я. — Ты же говорил мне, что никакого какао нет, что деревья уже пять лет не опрыскивали, что кресть­яне бегут с плантаций, что там гражданская война, беспорядки, хаос, и что никакого какао нет. И вдруг ни с того, ни с сего — какао полно, и нам нужна какая-то чума, чтобы урожая не было, а цена шла вверх!

Об этом не беспокойся, — сказал Великий Уинфильд. — Урожай будет никудышный. Нам бы сейчас немножко дождей, немножко Черной Шелухи, и они все у нас в кулаке. Ты когда-нибудь видел деревья какао с тотально почерневшей корой? Страшное, ужасающее зрелище. Я думаю, мы за наше какао и по семьдесят центов возьмем.

До меня доходили и другие слухи. Санитарный врач в Фила­дельфии приехал на склады, куда прибывает какао, и обнаружил там крыс. Крысы! Он был в шоке. Он тут же опечатал склады. Этот врач был приятелем Великого Уинфильда, купившим пять контрактов и для себя. Два часа спустя на место прибыл сани­тарный врач от «Херши», распечатал склады, а все крысы таин­ственным образом куда-то исчезли. Проверить эту историю я не мог. Но у меня накапливались и собственные тревоги. Чтобы Черная Шелуха начала бушевать, нам нужен был дождь, и не просто дождь, а чтобы хляби небесные разверзлись. Если бы ливневые дожди пролились с небес на Гану, у нас появился бы шанс Черной Шелухи и цены в шестьдесят центов. Я настолько был этим озабочен, что даже подошел во время одного из зва­ных обедов к дипломату из Ганы.

— Скажите, пожалуйста, сэр, — сказал я, — в вашей стране сейчас дожди идут?

— В августе всегда идут дожди, — сказал он.

— Я знаю, — сказал я, — но это сильные дожди или нет? Ливневые?

Дипломат из Ганы посмотрел на меня, как на чокнутого и отошел.

Тем временем старые мастера чтения ленты тикера качали головой: какао вело себя неправильно. Оно зависло на двадца­ти семи центах. Объем торгов был гигантским. Он понемногу дрейфовал вниз, и никто не знал, будет ли вообще хоть сколь­ко-то какао, и каким будет урожай. Великий Уинфильд решил, что нам надо послать своего человека в Западную Африку, что­бы он выяснил, идут ли дожди и распространяется ли Страш­ная Болезнь Черной Шелухи, а также то, будет ли там хоть ка­кой-нибудь урожай какао. Для этой цели Великий Уинфильд выбрал Марвина из Бруклина, прогоревшего какао-трейдера. Обычно Марвин покупал несколько контрактов на какао, строил на них пирамиду, делал кучу денег, потом пирамида рушилась, и он прогорал дотла — после чего шлялся вокруг биржи в поисках случайного заработка, который позволил бы ему вернуться в игру. В данный момент Марвин пребывал в фазе прогара, почему и был свободен для нашей миссии. Мар­вин весит 110 кило, носит очки, и никогда не был нигде даль­ше Кэтскиллз или Хартфорда. К тому же, насколько я мог су­дить, он вряд ли был в состоянии отличить дерево какао от куста бузины. Для него какао было бумажками, которыми он торговал на Уолл-стрит. Тем не менее Марвин стал Нашим Че­ловеком В Западной Африке. Я отправился с ним в охотничий магазин «Эберкромби энд Фитч». У Великого Уинфильда на кону было на $3 миллиона контрактов, поэтому он решил зап­латить Марвину $500 плюс расходы.

Когда Марвин облачился в свой костюм для сафари, у меня возникло смутное чувство, что все мы участвуем не в инвести­ционной операции, а в каком-то романе раннего Ивлина Во.

Марвин купил охотничий нож, компас, прибор для охлажде­ния коктейлей и водонепроницаемый чехол для игральных карт. Потом мы целый час очень серьезно толковали с продав­цом насчет ружья «Уэсли Ричард» калибра 0,475. Это была шту­ковина для охоты на слонов.

— Ты же не едешь охотиться на слонов, ты едешь считать какао, — сказал я.

— Заранее никогда не знаешь, что может понадобиться, — сказал Марвин, тщательно прицеливаясь в лифт «Эберкромби энд Фитча». Стволы раскачивались из стороны в сторону.

Потом мы пошли в аптеку, где Марвин купил таблетки от ди­зентерии, желтухи, змеиных укусов, лихорадки, аллергии, ядо­витого плюща и запора. Заодно он прикупил 100 таблеток мета-бромата — сильнодействующего успокаивающего средства. По­том мы отправились в аэропорт Кеннеди, и Марвин со всеми своими тюками погрузился на самолет «Пан-Америкэн». Он га­лантно помахал мне рукой и исчез. Первые разведывательные данные мы получили только через двадцать четыре часа.

ДОЖДЬ ИДЕТ ПЕРЕРЫВАМИ

МАРВИН

В ответ нашему человеку в Гане пошла телеграмма:

РАЗДОБУДЬ ПРОГНОЗЫ УРОЖАЯ БАЗИСНОЕ

КОЛИЧЕСТВО ДЕРЕВЬЕВ КАКАЯ ПОГОДА СКОЛЬКО

ДЕРЕВЬЕВ БОЛЕЕТ ТАКЖЕ РАСХОДЫ ФЕРМЕРОВ

УИНФИЛД

 

Ответная телеграмма гласила:

АНГЛИЧАНИН В ОТЕЛЕ ГОВОРИТ ДЕРЕВЬЕВ

СТОЛЬКО ЖЕ КАК Я В ПРОШЛОМ ГОДУ

ВИРУСНАЯ МУШКА ПОД КОНТРОЛЕМ

— Вирусная мушка? Какая вирусная мушка? — спросил я.

— Жрет деревья какао, — сказал ассистент Великого Уинфильда.

— Черт подери, я ж его не отправлял туда сидеть в отеле! — прорычал Великий Уинфильд.

—  Напиши ему, чтобы выметался оттуда и шел проверять склады какао и главные плантации, да чтобы выяснил все об урожае. У меня вложено три миллиона, а какао уже съехало до двадцати шести центов!

— Может, он без своего ружья боится выйти, — сказал я.

Какао упало до 25 с половиной центов. Кто-то знал что-то чего не знали мы, а, может, львы снова пугали мышей, поди разберись. Следующая телеграмма мало что прояснила.

АНГЛИЧАНИН ГОВОРИТ В РАЙОНЕ АШАНТИ

СЛУЧАЙ ЧЕРНОЙ ШЕЛУХИ ВЫЕЗЖАЮ В РАЙОН

АШАНТИ ЗАВТРА ТОЧКА ДОЖДЬ КОНЧИЛСЯ

МАРВИН

В последующие два дня какао упало на сто пунктов до 24 с половиной центов. Мне позвонили насчет моей маржи и сказа­ли, что два моих контракта они продали для покрытия. Великий Уинфильд хмурился и допытывался, где у черта на рогах может быть этот Марвин. Я представил, как Марвин подходит к како­му-нибудь ганцу у склада и говорит: «Эй, бой, а какао у вас тут есть?», на что ганец отвечает: «Ноусэр, босс, в эта склада какавы нет». А потом, когда Марвин тяжелой трусцой удаляется, этот ганец, выпускник Лондонской школы экономики, идет обратно в склад, битком набитый какао, одевает свой костюм фирмы «Сэвил Роу», снимает трубку и звонит в соседний склад, произ­нося слова с чистейшим британским акцентом: «Марвин дви­нулся в направлении северо-северо-запад».

После этого мы долго ничего от Марвина не получали. Как мы потом узнали, дела там развивались примерно таким обра­зом. Марвин взял напрокат автомобиль с водителем в придачу. Дорогу от дождей развезло, проехать было невозможно, и во­дитель пошел вперед, чтобы привести какую-нибудь помощь. Водитель не вернулся, и тогда Марвин тоже двинулся вперед пешком.

Довольно скоро он заблудился и очутился в мрачных влаж­ных джунглях. Над его головой роились тучи мух и москитов, а еще выше раздавался издевательский хохот обезьян. Его кос­тюм для сафари насквозь промок, а пиявки длиной в пятнад­цать сантиметров облепили его ноги.

Несколько часов спустя, совершенно ошалев от страха, Мар­вин выполз на открытое пространство, где тут же был окружен толпой скалящихся граждан, наставивших на него свои копья. Эти скалящиеся граждане схватили Марвина и быстренько раз­дели догола. Марвин принялся истошно орать.

Тем временем на другом полушарии какао слетело еще на сто пунктов, а Великий Уинфильд отбил еще одну телеграмму:

ПОЧЕМУ МОЛЧИШЬ ЛОНДОН СООБЩАЕТ УРОЖАЙ

МИНИМУМ УРОВНЯ ПРОШЛОГО ГОДА

ТЕЛЕГРАФИРУЙ НЕМЕДЛЕННО

УИНФИЛД

Скалящиеся граждане отложили копья и стали запихивать Марвина в здоровенный чан с маслом, под которым они разве­ли огонь. Марвин ревел, как кастрированный бык, которого вот-вот пустят на бифштексы.

В Нью-Йорке паникующие спекулянты распродавали свое какао, и его цена рухнула до двадцати центов. На бирже какао тут же появились джентльмены из «Херши» и «М&М», которые принялись скупать товар по этой цене. Какао съехало на три цента со своей начальной цены в двадцать три цента, и теперь «М&М» положил себе в карман все мои контракты. До Великого Уинфильда было не дозвониться. «Он погружен в скорбь», — ска­зал его ассистент.

Тем временем выяснилось, что скалящиеся граждане с копья­ми были настроены вполне дружелюбно. Они знали, что если гость выползает из джунглей, обвешанный пиявками, то боль от укусов лучше всего снимается теплой ванной из растительного масла. Таким образом, они оказали Марвину большую услугу, раздев его догола и окунув в теплое масло. Через несколько минут Марвин, обнаружив, что масло кипеть не собирается, перестал орать. При своих 110 килограммах он был вполне лакомым ку­сочком, но граждане его есть не стали, а обсушили, накормили и проводили до ближайшего полицейского участка, а потом и до правительственной плантации какао, где его встретил водитель, невозмутимо потребовавший платы за работу.

В Нигерии и Гане произошли революции, вспышки Черной Шелухи, взрывы на железных дорогах, но, судя по всему, такое происходит каждый год, а урожаи какао, тем не менее, собираются.

И в этот раз урожай тоже был. Не гигантский. Не мизерный. Обычный — средний.

Правда, урожай был все-таки меньше, чем уровень потреб­ления какао в промышленности, поэтому предложение следую­щего года может и не покрыть спрос.

Я прогорел. Прогорел и ассистент Великого Уинфильда. Сам Великий Уинфильд потерял половину контрактов, но половину все-таки сохранил.

— Если не удается заработать так, значит, заработаем ина­че, — сказал он мужественно, после чего отправился играть в «короткую» без покрытия на «КЛМ» и «Солитроне», довольно скоро покрыв все свои убытки на какао.

Марвин тоже вернулся. Теплое масло действительно залечи­ло все укусы, и он готов прямо сейчас отправиться хоть в Гану, хоть в Нигерию — лишь бы кто-нибудь послал. Был бы шанс хоть что-то заработать для того, чтобы снова войти в игру, а костюм для сафари он запакует в одну минуту.

Время от времени я просматриваю котировки какао. В Ниге­рии раскрутилась настоящая гражданская война. В Гане про­изошла девальвация валюты. Черная Шелуха лютует повсюду. Один плохой урожай — и какао может оказаться на пятидесяти центах. Каждый год в мире расходуется больше какао, чем про­изводится, а цена его остается на том же уровне. Это совершен­ный абсурд, и поэтому мне остается лишь предположить, что в этой игре львы оказываются далеко впереди мышей. И я знаю, к какому из этих двух видов я отношусь. Теперь, когда в следую­щий раз кто-нибудь скажет, что на фондовой бирже ничего не происходит, но зато очень интересная ситуация сложилась на товарной бирже, я предпочту поехать на какой-нибудь мыши­ный пляж, где и буду валяться на солнышке, пока не отгрохочут биржевые грозы.